У моей бабушки живет домовой. Никто его не видит, но по ночам слышны мужские шаги. Мы с сестрами, в разное время, раньше иногда оставались у бабули ночевать, и каждая из нас слышала что-то странное. Особенно поразил и напугал нас рассказ старшей сестры Насти:
«Лежу я, значится, на диване, уже засыпать готовлюсь. Бабушка в соседней комнате спит. Как вдруг слышу под кроватью отчетливый стук: тук-тук, тук-тук. Ну, думаю, воображение разыгралось, или уже задремала просто-напросто.
А тут шаги вниз по лестнице. Кошка, думаю, бежит. Повернулась на другой бок и уткнулась носом в кошку. Тут же вскочила, как ошпаренная, и к бабушке под одеяло бегом – пусть она и храпит как паровоз…»
Домового этого чувствовала не только Настя. Когда к бабушке в гости приезжала дочка с севера, она жаловалась, что ночью ее как будто кто-то в грудь толкает; не могла спать в зале, всегда в материнскую спальню приходила. Там диван стоял рядом с бабушкиной кроватью, на него она и ложилась. Только там ей домовой спать не мешал.
Состарилась бабушка, 90 лет исполнилось, и начала мутиться рассудком: то спросит, как дядя Вася поживает, а дяди Васи-то нет уже лет 10 как. То говорит, что муж покойный приходил, на танцы ее звал вместе с подругами (подруги все давным-давно в сырой земле, последняя 5 лет назад умерла).
Но самое жуткое приключилось, когда я однажды зашла к бабушке в гости. Присела на стул, уже за чашку взялась, а она как крикнет:
– Встань со стула, не видишь занято?!
– Кем занято, бабуль? – я отставляю чашку в сторону, испугано глядя на нее: таких явных признаков старческого слабоумия за ней еще не замечалось.
– Шулей, – невозмутимо отвечает та, как будто я спросила очевидную вещь, – домовым. Роста он малого, потому ты его и не видишь. Руки у Шули сильные, волосатые. Это он мне по дому помогает, тяжести частенько таскает.
Мне стало как-то не по себе. Даже чай пить не стала, попрощалась с бабушкой и вышла на улицу.
По дороге домой немного успокоилась и припомнила, что действительно, довольно тяжелые вещи, которые бабушка ну никак не могла перетащить одна, вроде старого плюшевого кресла, часто оказывались не на своих местах, хотя жила она одна. Мы лишь приходили в гости.
Больше я одна к бабуле не хожу, только в сопровождении мамы или сестры. На тот стул бабушка садиться никому так и не разрешает, все время твердит, что он принадлежит домовому Шуле.
– А я всегда знала, что у бабушки кто-то живет, – сказала как-то Настя. – Она просто не видела, пока была в здравом уме. А теперь домовой показываться не стесняется: бабуля же все равно, что ребенок.
Мне на это оставалось лишь кивнуть.
